— но все равно я должна обсудить это с доктором Крейвеном.
Когда она наконец-то ушла, Колин с тревогой воззрился на Мэри. Причина его волнений была девочке понятна без слов.
— Сиделка с ужасным любопытством тебя разглядывала, — прошептала она. — Похоже, ее что-то насторожило.
— Нельзя, чтобы она догадалась! Никто ничего пока знать не должен!
Вскоре пришел доктор Крейвен. Сперва он как-то странно разглядывал пациента. Потом, к великому неудовольствию Колина, принялся задавать вопросы.
— Ты много времени проводишь в саду, Колин. Наверное, у тебя там есть любимые уголки, а?
— Может быть, есть, а может, и нет, — высокомерно отвечал тот. — Я никому не обязан докладывать, где бываю. И слугам приказано держаться подальше. Вы же знаете: ненавижу, когда за мной наблюдают.
— Хорошо, хорошо, милый, — тут же смирился доктор, — я просто имел в виду, что ты целыми днями теперь на воздухе и, по-моему, это принесло тебе пользу. Вот и сиделка сказала, что аппетит у тебя куда лучше прежнего.
И тогда Колин, просияв от внезапной находки, сказал:
— А может быть, у меня какой-нибудь ненормальный болезненный аппетит?
— Нет, нет, — возразил доктор, — аппетит у тебя вполне здоровый. Ты потолстел, и цвет лица у тебя улучшился.
— Наверное, это я просто распух и температурю, — продолжал развивать свою линию Колин. — Я читал, с умирающими так часто бывает.
Доктор Крейвен взял его за руку и сосчитал пульс.
— Температура нормальная, — задумчиво произнес он. — И вид у тебя здоровый, как никогда. Если так и дальше пойдет, ты можешь, мой мальчик, надолго забыть о смерти. Твой папа очень обрадуется, когда получит наше письмо.
— Я не позволю! Я не позволю! — затряс кулаками Колин. — Нельзя ему писать обо мне! Вдруг мне потом станет хуже? Может быть, у меня уже этой ночью будет ужасная лихорадка? Я даже сейчас чувствую наступление чего-то плохого, — весьма радостным тоном уточнил он. — Вы же знаете, как на мне отражается любое волнение! А вы сейчас очень разволновали меня этим письмом к отцу. Я уже весь горю! Запомните: я ненавижу, когда обо мне пишут или шепчутся! Ненавижу так же сильно, как когда на меня незнакомые смотрят!
— Тише, тише, мой мальчик, — принялся успокаивать его доктор. — Без твоего разрешения мы папе ничего не напишем. Тем более если ты так болезненно это воспринял. Я вовсе не хочу, чтобы тебе стало хуже.
О письме мистеру Крейвену доктор больше ни разу не упоминал. Сиделка была тоже строго-настрого предупреждена о недопустимости подобных бесед с пациентом.
— У него невероятное улучшение, — говорил ей доктор. — Это почти что чудо. Правда, он еще не избавился от повышенной раздражительности. Тут нам с вами следует проявлять особую осторожность. Нельзя, нельзя, чтобы он сейчас волновался!
Маленькая победа над доктором Крейвеном Мэри и Колина не успокоила, и они тут же принялись за разработку дальнейших военных действий.
— Наверное, все-таки мне придется устроить истерику! — с сожалением проговорил мальчик. — Если бы ты, Мэри, знала, как мне не хочется! У меня может вообще ничего не выйти. Ведь я теперь думаю о хорошем, а не о плохом. И испортить себе настроение так, как раньше, уже не смогу. Но должен же я принимать какие-то меры, чтобы они папе не написали!
Обсудив все и взвесив, оба заговорщика решили поменьше есть. Однако осуществить эту задачу не удалось. Каждое утро Мэри и Колин просыпались ужасно голодными. А завтрак, как назло, подавали великолепный. Могли ли они удержаться, видя перед собой горячий хлеб, белоснежные яйца, малиновый джем и густые топленые сливки! Особенно тяжко Мэри и Колину, которые ели теперь всегда вместе, приходилось, когда на завтрак подавали ломтики поджаренной ветчины. Учуяв их благоухание из-под