(Естественно, когда попадешь наконец в эту треклятую
Анаматаратевиолалу, не найдешь там не то что "Харродза" и "Фортунума", но и
кого бы то ни было, кто знает Пьера.)
Все вышеописанное действо происходило в баре отеля "Кольбер", где за
несколькими сдвинутыми вместе столами разместилась вся компания наших
доброжелателей. На столах -- целые леса бутылок пива и кока-колы, а меню с
перечислением напитков выглядели так, будто это корректура гутенберговской
Библии. Посреди бутылок разложены карты, справочники, самые заковыристые
записки, требующие графолога из Скотланд-Ярда для расшифровки. Перед нашими
глазами проходил калейдоскоп лиц -- слуг как кофе с молоком и желтых, словно
кожа серны.
Когда же, изнуренные до предела, мы завалились спать, на нас обрушились
полчища москитов; каждый звенел в общем хоре, словно насекомые исполняли
оперу Моцарта. Вода в ванне была темно-коричневая и пахла ванилью; и
утренний чай, который подала изящная мальгашка, тоже был коричневый и пах
ванилью. Я подозреваю, что они просто наливают чайник из-под крана. Впрочем,
первый завтрак, состоящий из плодов манго, ананаса, лими и сока свежей
земляники, оживил организм, влив в ткани новые силы.
Чтобы избежать толпы доброжелателей, уже поджидавшей нас в баре, мы
вышли из гостиницы через заднюю дверь -- прогуляться на рынок зума, один из
самых удивительных на всем белом свете, а заодно проветриться.
Укрытый под бесчисленными белыми зонтиками, рынок издали напоминает
поле шампиньонов. Здесь находится чрево малагасийской столицы. Чего тут
только нет: пирамиды красных, зеленых и желтовато-коричневых стручков; пучки
трав всех оттенков зеленого цвета и самых причудливых форм листьев -- полный
набор для колдовской кухни злой волшебницы; наваленный грудой салат-латук и
кресс-салат, источающий влагу и блестящий, словно только что отлакированный;
кучки самых разнообразных специй, точно краски на палитре какого-нибудь
мальгашского Тициана или Рембрандта: здесь и умбра, и розовая марена, и все
виды голубого и зеленого, ярко-красного и желтого -- нежного, как бутоны
крокуса; и так же, как краски на палитре художника жаждут быть смешанными с
маслом и явить глазу все богатство тонов, все эти вкусности жаждут быть
смешанными с маслом и обнаружить на языке все богатство вкусовых оттенков.
Здесь и мешки с бобами самых необычных форм и цветов: иные круглые, иные как
кирпичики, иные столь крошечны, будто булавочные головки. Дальше идут
палочки лакрицы и ванили, источающие дразнящий ноздри запах; подле --
пирамиды желтовато-зеленых утиных яиц, а по соседству -- такие же пирамиды
куриных, белых как мел и коричневых, как поджаренный хлеб. А вот и сами куры
со спутанными ногами, лежащие в странных неопрятных связках, словно живые
опахала; рядом -- утки, с тихим кряканьем беспокойно наблюдающие за снующим
туда-сюда лесом из яшмовых ног.
Но вот одно зрелище сменяется другим -- перед нами возникли огромные
чаны с мелкими рыбешками, блестящими как серебряные монетки, и уложенные в
ряды большие рыбы, черные словно уголь. Блестели чешуей громадные карпы,
надутые словно в злобе оттого, что их выловили; каждая чешуйка так отливала
серебром или золотом, что казалось, будто рыбы одеты в кольчугу. За рыбными
рядами тянулись мясные -- последний приют целого стада странных горбатых
зебу, над чьими сочащимися кровью тушами теперь носились рои мух. Рядом
находился чан с особым деликатесом -- вареными губами зебу, с которых снята
кожа. Губы были прозрачные и студенистые, подрагивали, словно грязные
лягушачьи